Amalie von Schintling

Гений преступного мира

Кто-то в тюрьме встает на путь исправления, а я, очевидно, качусь по наклонной. С каждым днем я все более закоренелый преступник.

Вчера утром за мной пришел конвоир, отвел меня в комнату, где стоял самовар! Не шучу. И чашки для чая. Кроме самовара, в комнате был следователь по особо важным делам Главного следственного управления Следственного комитета России.

Он сообщил мне, что в нашей Россиюшке расследуют аж три новых особо важных дела. Ими занимается на самом высшем уровне 21 следователь. И преступник по всем трем уголовным делам я - Навальный Алексей Анатольевич.

Во-первых, я, по утверждению следователей, украл все пожертвования, отправленные вами в ФБК. Постановление на 3 листочках, доказательств вообще никаких. Просто написано «похитил». Вот и все. Че там доказывать, вы его фамилию видели? Против него любые дела можно возбуждать.

Во-вторых, против меня возбуждено дело по очень экзотической статье 239 «Создание некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан». Следователи обвиняют меня в том, что я «побуждал граждан к отказу от исполнения гражданских обязанностей». Постановление тоже на 3 листочках, и из доказательств там есть то, что я без разрешения опубликовал фильм «Дворец Путина». Ха-ха-ха.

Ну и третье мое преступление, расследуемое самой высшей следственной инстанцией, - это оскорбление судьи Акимовой. Той самой тетеньки, которая вела сфабрикованное дело об «оскорблении ветерана», поразившее всех юристов страны. Как именно оскорбил, тоже не указано. Тоже просто «Навальный оскорбил - вот ему новое уголовное дело».

Так что не думайте, что я тут просто сижу в камере, пью чай и бездельничаю.

Мой мощный преступный синдикат растет. Я совершаю все больше преступлений. Все больше и больше следователей заняты мной, а не такой ерундой, как убийства, грабежи и похищения людей. Мы-то думали, для этого нужно Главное следственное управление и его «следователи по особо важным делам».

В общем, я гений и кукловод преступного мира. Профессор Навариарти 😉

(с) Алексей Навальный
Amalie von Schintling

Сонно ждать развязки

Ланцелоты по темницам,
Звероящеры на тронах,
И не верьте небылицам
О героях и драконах.
Мало одного героя,
Стать героем должен каждый,
Каждый должен стать однажды
Центром праведного боя.
Но поскольку все мы люди,
Слепо верящие в сказки,
Ничего это не будет.
Будем сонно ждать развязки.
(с)bogomola
Amalie von Schintling

Ложь и страх - главные скрепы террора

Мне пишет приятель в ЛС: Андрей, у тебя депрессия. Сходи к врачу. И завязывай с политотой, гуляй больше на улице, дыши весенним воздухом, в конце концов весна на дворе! А я не могу так. Не умею наслаждаться весенним воздухом, когда вокруг меня разматывают колючую проволоку.

Прокуратура признала незаконным снос памятника Дзержинскому. При этом приостановила работу штабов до решения суда по иску о признании сторонников Навального экстремистами. Эти новости еще недавно казались невозможными, а вот они уже - новая норма. И эта норма сдвигается каждый день.

Сегодня например пришли к моей крестной Анне Борзенко, матери и бабушке всех многочисленных и прекрасных Борзенок, кого-то из них вы обязательно знаете. Говорят, пройдемте с нами - вас зафиксировали камеры на митинге 21 апреля. Про эти камеры хочется сказать отдельно. Симоньян уже на следующий день после митинга репостила Андрея "знакомый опер сказал" Медведева, где тот с воодушевлением рассказывал, что "судя по тому, с какой скоростью идёт деанон участников митинга, к вечеру всех перепишут".

Несколько выводов из этого. Во-первых, программистам надо из России вовремя уезжать - чтобы их разработки не использовались для таких вот паскудных целей. Я разговаривал с разработчиком приложения Findface Артемом Кухаренко в тот момент, когда его действительно крутой алгоритм распознавания лиц поставил себе на вооружение ДИТ мэрии Москвы. Он уверял меня, что ловить будут только преступников. Нет, Артем, с помощью вашей разработки ловят студентов и многодетных матерей, протестующих против беззакония. Во-вторых, очевидно, что массированная цифровая слежка - это часть спецоперации по нейтрализации оппозиции накануне выборов. 21 апреля "активные мероприятия" велись на небывалом прежде уровне. Были задействованы камеры наблюдения, биллинг, система "Паутина" (созданная для отслеживания угнанных машин!) и так далее. Почитайте статью в первом комменте. Теперь они похоже настроены прийти ко всем 25 тысячам участников митинга в Москве. Кому-то пропишут 15 суток, кому-то 15 тысяч, а кому-то и 300 (если повторный штраф). Сторонники Навального оказались в положении уйгуров в Синьцзяне - дискриминируемого меньшинства, которого опутали системами электронной слежки и пытаются лишить идентичности. И это безусловно сработает. Мы больше не увидим десятков тысяч людей (что и без того было ничтожно) на митингах в поддержку Навального и его команды. Возможно, мы и тысяч не увидим. Страх - самое результативное орудие принуждения.

В следующем же посте Симоньян глумливо пишет: "60 тысяч? Смеялись всем омоном" и репостит глубокую мысль "любимца" белорусского народа Придыбайло: "протест сдулся". Она даже не понимает, что между cообщениями о том, что "всех к вечеру сдеаноним" и "снова никто не пришел" есть прямая связь. Что на самом деле иронизировать над малочисленностью протеста в таких условиях - это все равно что обвинять в трусости узников концлагеря, которых под дулами автоматов ведут в газваген. Ложь и страх - главные скрепы государственного террора. Они хотят чтобы мы как в 30-х начали вздрагивать при звуках шагов на лестнице (хотя пока презрения больше, чем страха, - это важное отличие двух эпох, которые становятся все ближе). Давайте честно признаемся себе, что при этой власти по-другому уже не будет. Курс у Путина один - террор для удержания власти. Забудьте про оттепель, либерализацию, реформы, экономический рост и так далее. Если здесь что-то и будет процветать, то только коррупция и полицейщина. Мертвечина победила жизнь. Каждый год - очередное ухудшение, новый пролет по лестнице вниз. Если вы не заметили, мы так живем последние 9 лет, начиная с 3-го срока Путина. 20-й год из 21-го кажется еще ничего, жить можно было, про 21-й можно будет то же самое сказать из 22-го и так до бесконечности, пока люди в России не поймут, что политика - это не политота. Политика - это ваша жизнь

(с) Андрей Лошак, 26 апреля 2021
Amalie von Schintling

Ценник

Валентина Матвиенко хочет указывать на продуктах закупочную цену от производителя, дескать это покажет наценку продавца. Идея глупая, а у меня есть альтернативная: давайте при выступлении чиновника указывать его зарплату и объём богатства. Чтоб было понятно почём нам такой идиот обходится.
(с)Андрей Пивоваров / @brewerov
Amalie von Schintling

Мой процесс очень похож на процесс над Софи Шолль - нас обеих судят за мыслепреступление



Сегодня Тверской районный суд Москвы вынес приговор активистам «Бессрочного протеста» Ольге Мисик, Ивану Воробьевскому и Игорю Башаримову за акцию у пропускного пункта перед зданием Генеральной прокуратуры в Москве. По версии следствия, в ночь на 8 августа 2020 года они облили здание розовой краской и вывесили баннер. Активистов обвинили в "вандализме, совершенном группой лиц". В марте 2021 года защита обнаружила следы фальсификации документов со стороны обвинения, но это не помешало обвинению запросить для Мисик два года ограничения свободы, а для Воробьевского и Башаримова — по одному году и четыре месяца. Сегодня, 11 мая, судья Бурая приговорила 18-летнюю Ольгу Мисик к 2 годам и 2 месяцам заключения - на 2 месяца больше, чем запрашивало гособвинение.

29 апреля Ольга Мисик выступила в суде с последним словом :

Меня очень часто спрашивали, не страшно ли мне. Чаще за границей, чем в России, потому что они не в курсе специфики нашей жизни, не знают про черные воронки, задержания и тюрьму без причины и повода. Не знают, что чувство безысходности мы впитываем с молоком матери. И это самое чувство безысходности атрофирует все проявления страха, заражая нас выученной беспомощностью. Какой смысл бояться, если твое будущее от тебя не зависит?

Мне никогда не было страшно. Я чувствовала отчаяние, беспомощность, безысходность, потерянность, тревогу, разочарование, выгорание, но ни политика, ни активизм никогда не заражали меня чувством страха. Мне не было страшно, когда ночью ко мне ворвались вооруженные бандиты, которые угрожали мне тюрьмой. Они хотели меня напугать, но мне не было страшно. Я шутила и смеялась, потому что знала, что стоит мне перестать улыбаться — и я проиграю.

Когда я ехала с этими бандитами в Москву на их черном воронке, я думала, что, возможно, это последний рассвет, который я вижу за долгие годы. Я вспоминала отца, которого впервые увидела плачущим, маму, которая прошептала мне на ухо: «Не признавайся», брата, который прибежал ко мне на дачу, Игоря, лежащего на полу и игнорирующего вопросы оперов. Мне было грустно и больно, но не страшно.

Мне не было страшно, когда меня посадили в ИВС. Я беспокоилась об Игоре, много раз перечитывала письмо от друзей, но моя судьба волновала меня меньше всего. Это очень странно, возможно, какой-то защитный механизм, — но за эти дни я ни разу не почувствовала страха.

Я хорошо помню, как ехала на эту акцию, обещая себе, что она станет последней в моей активистской карьере, что я уйду на политическую пенсию и займусь учебой. Я переживала и волновалась, как все пройдет, но не боялась. И даже изучая уголовный и административный кодексы, все прецеденты за похожие акции, я не боялась. Ночь была прекрасна, и я понимала, что она может стать моей последней ночью на свободе, однако меня это не пугало.

Но после обыска, последние девять месяцев, я чувствую страх постоянно. С той ночи в ИВС я ни разу не спала нормально. Каждую ночь я просыпаюсь от любого шороха, мне постоянно мерещатся шаги в коридоре, и меня охватывает паникой от хруста гравия под колесами машин за окном.

И мне кажется, что весь страх, накопившийся во мне за последние девять месяцев, сконцентрирован здесь и сейчас в моем последнем слове, потому что публичные выступления для меня намного страшнее приговора. У меня пульс сейчас сто пятьдесят один удар в минуту, и такое чувство, что сердце вот-вот разорвется на кусочки, а мурашки — даже на коже головы.

Кто-то говорит, что невозможно бояться, когда знаешь, что ты прав. Но Россия учит нас бояться постоянно. Страна, которая каждый день пытается нас убить. А если ты вне системы — то ты уже все равно что мертв.

И, возможно, мне все-таки было страшно, когда я ехала на ту акцию. Но я понимала, что не могу иначе. Я понимала, что иначе нельзя. Что промолчав в этот раз, я уже никогда не смогу оправдаться перед собой. Когда мои дети спросят меня, где я была, когда такое происходило, как я могла позволить этому произойти и что я сделала, чтобы что-то исправить, мне нечего будет им ответить. Что я скажу? Постояла в пикете у ФСБ? Это смешно. Милый самообман, который я не могла себе позволить.

А что насчет ваших детей? Когда они спросят вас, где вы были, когда такое творилось, что вы ответите им? Что выносили обвинительные приговоры?

Конечно, я была на этой акции. Я не жалею об этом и более того — горжусь своим поступком. На самом деле, у меня не было выбора, и я должна была сделать все, что в моих силах, а потому я не имею права об этом жалеть. И будь у меня возможность вернуться в прошлое, я сделала бы это снова. Если бы мне угрожала смертная казнь, я сделала бы это снова. Я делала бы это снова и снова, раз за разом, до тех пор, пока это не стало бы на что-то влиять. Говорят, повторение одних и тех же действий в ожидании другого результата — это безумие. Получается, надежда — это безумие. Но прекратить действия, которые ты считаешь правильными, когда все вокруг считают их бесполезными — это выученная беспомощность. И лучше я буду безумной в ваших глазах, чем беспомощной в своих.

Фигурантки «Нового величия» сказали мне в это воскресенье, что это было не зря. Что это дало им надежду. Что им не все равно. И если это хотя бы вполовину правда — значит, все действительно не просто так. Если хотя бы кому-то, кто сейчас за решеткой, легче от акции в его поддержку — значит, все не зря. Значит, я не имею права жалеть, что за решеткой могу оказаться я.

Маслов лично увидел плакаты, адресованные ему. Краснов лично потребовал завести на нас дело. Значит, брошенный мною вызов принят. Значит, меня услышали. Значит, все не зря.

Не признать своего участия в акции было бы не просто беспринципно. Это аннулировало бы все мои усилия, все страхи и страдания, все достижения, всю мою боль и ярость. Я не могу позволить себе той беспринципности, с которой живут наши дознаватель и прокурор. Наш дознаватель в своем кабинете так кичился своей принципиальностью, тем, как он прекращал дела, в которых не было состава, но в зале суда трусливо поджал хвост, невнятно мямля что-то про основания, которые не отпали, и я очень жалею, что больше не увижу его и не смогу высказать ему в лицо, как я его презираю. Нашу юную прокуроршу, слишком молодую для лицемерия и лжи, я тоже презираю. Вас невозможно не презирать, и я не понимаю, как вы не презираете сами себя, как вы смотрите в глаза своим близким.

И вы тоже. Когда вы продлеваете меру пресечения, отклоняете ходатайства защиты и проглатываете фальсификации, скормленные вам прокуратурой, вы прекрасно понимаете, какое преступление совершаете, и осознаете свои действия еще отчетливее, чем я в ту роковую ночь. Когда вы запрещаете мне общаться с самым важным человеком в моей жизни, вы хорошо знаете, что делаете. Вы думаете, что гуманно судить кого-то за то, что он оказался не в то время не в том месте, общаясь при этом не с теми людьми. Вы думаете, что можете завести уголовное дело на человека только потому, что я его люблю, а потом запретить нам общаться, но вы не можете. Вы не можете запретить мне любить, вы не можете запретить молодость, и вы никогда не запретите свободу. Вы не запретите правду.

И вы и сами прекрасно видите, что для вас этот суд гораздо более поворотный, чем для меня. Потому что я давно выбрала свою сторону, и сейчас вам предстоит решить, по какому пути пойдет вся ваша дальнейшая жизнь. Для меня ни эти прения, ни оглашение ничего не значат и ничего не решат. Этот приговор вы выносите не мне — вы выносите его себе.

Изнутри фашистского режима он никогда не выглядит фашистским. Кажется, что это мелкая цензура, какие-то точечные репрессии, которые никогда вас не коснутся. Но сегодня подсудимая здесь не я. Сегодня вы решаете не мою, а свою судьбу, и у вас еще есть шанс выбрать правильную дорогу. Потому что вы не можете обманывать себя и дальше. Вы знаете, что здесь происходит. Вы знаете, как это называется. И вы знаете, что есть добро и зло, свобода и фашизм, любовь и ненависть, и отрицать наличие сторон было бы величайшим обманом. И те, кто сейчас выбрал сторону зла, заранее забронировали себе места на скамье подсудимых. Всех, кто причастен к этому беспределу, ожидает Гаага.

Я не обещаю, что мы победим завтра, послезавтра, через год или десять лет. Но однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают. Я не обещаю, что доживу до этого момента, но я очень надеюсь, что до него доживете вы.

И вы все обманываете себя, если действительно утверждаете, что я оказалась здесь из-за акции у Генпрокуратуры. Вы обманываете себя, когда игнорируете подсвеченную неоном надпись «ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЗАКАЗ», которой светится весь этот процесс — процесс не над нами, а над здравым смыслом. Вы знаете, почему я здесь. И вы знаете, почему здесь эти двое — потому что они мои друзья. Вы знаете, за что меня судят на самом деле. За чтение Конституции. За гражданскую позицию. За то, что меня признали Человеком года. За принципы. За выступления. Пожалуй, мне мог бы даже польстить такой явный политический заказ, если бы сейчас не репрессировали всех, у кого есть мнение.

Все доводы прокуратуры пытаются доказать мою причастность к делу. Я не буду углубляться в то, что даже это они не могут сделать профессионально — в материалах дела приведена липовая дактилоскопическая экспертиза, а никаких следов краски на моей одежде нет, и вы сами видели это при исследовании улик. Обвинение потратило девять месяцев на доказательство моей причастности, которую я даже не отрицаю. Но какое отношение вся эта причастность может иметь к делу, в котором нет состава? Какая разница, была ли я там, если нет преступления? Хотя, мы немножечко лжем, когда говорим, что в этом деле совсем нет преступления. Потому что преступление есть — и совершено оно дознанием и прокуратурой. И я очень надеюсь, что вы, товарищ судья, не совершите того же преступления.

Именно поэтому я настаиваю на полном и безоговорочном оправдании, не принимая никаких полумер вроде прекращения дела с судебным штрафом. Я убеждена в своей невиновности и готова бескомпромиссно ее отстаивать.

И мы все прекрасно понимаем весь абсурд этого дела: начиная от меры пресечения и заканчивая доказанными защитой фальсификациями. Но главное его противоречие совсем не в этом. Оно в том, что представители потерпевшей стороны, некоторые свидетели и эксперты акцентируют очень много внимания на нашем возрасте, обосновывая наше поведение подростковым максимализмом. Но правда в том, что любой из нас намного взрослее любого из вас. Намного взрослее Краснова, который, как верно заметил Дмитрий, по-детски обиделся на какие-то плакаты. Правда в том, что мне очень тяжело говорить, но я говорю, я могу и буду говорить гораздо больше и честнее любого из вас, потому что у вас права голоса нет вовсе. Правда в том, что с запретом определенных действий и с ограничением свободы, в ИВС или зале суда, с браслетами и строгим графиком, но каждый из нас гораздо свободнее любого из вас, потому что эти три года закончатся, — да и даже до того, как они закончатся, — и я буду продолжать говорить то, что думаю, и делать то, что считаю правильным, а вы, к сожалению, не можете себе такого позволить.

Знаете, последние девять месяцев были очень тяжелыми, и я не захотела бы их повторить. Я все время жалела о чем-то и думала: «А что было бы, если…» или «А ведь все могло быть иначе…» Но я обманывала себя, потому что иначе быть не могло. Потому что с того момента, как я взяла в руки Конституцию, мое будущее уже было предрешено, и я приняла его с мужеством. Я сделала правильный выбор, а правильный выбор в тоталитарном государстве всегда влечет за собой страшные последствия. Я всегда знала, что меня посадят, и когда — было лишь вопросом времени. В книге Маркуса Зусака, которую я сейчас читаю, про жизнь внутри фашистского режима, есть такая фраза: «Утверждаете, что это невезение, но вы все время знали, что так и выйдет», и эта фраза идеально описывает мое уголовное дело. Это не глупость, не невезение, не случайность и тем более не преступление. Я всегда знала, что это произойдет, и я всегда была к этому готова. Вы ничем меня не удивите.

Мой адвокат говорил сегодня про Софи Шолль, и ее история поразительно перекликается с моей. Ее судили за листовки и граффити, меня — за плакаты и краску. По сути, конечно, нас обеих судят за мыслепреступление. Мой процесс очень похож на процесс над Софи, а сегодняшняя Россия очень похожа на фашистскую Германию. Даже перед гильотиной Софи не отказалась от своих убеждений, и ее пример вдохновил меня не соглашаться на прекращение дела. Софи Шолль — олицетворение молодости, искренности и свободы, и я очень надеюсь, что и в этом я на нее похожа.

Фашистский режим в итоге пал, как падет и фашистский режим в России. Я не знаю, когда это случится — через неделю, год или десятилетие. Но я знаю, что однажды мы победим, потому что любовь и молодость всегда побеждают.

Я хочу закончить свое последнее слово цитатами двух замечательных людей: Альбуса Дамблдора и Софи Шолль. Сегодня я слишком много говорила про страх, поэтому обе они — про свет. Я начала со страха, а заканчиваю надеждой.

Альбус Дамблдор сказал во время войны: «Счастье можно найти даже в самые темные времена, если не забывать обращаться к свету».

Последними словами Софи Шолль перед казнью были: «Солнце ещё светит».

Солнце действительно еще светит. Через окно ИВС его не было видно, но я всегда знала, что оно там. И если сейчас, в такие тёмные времена, мы сумеем обратиться к этому свету, — что ж, может быть, это немного, но все-таки приблизит нашу победу.
Amalie von Schintling

# mi3ch #

18:55
Дмитрия Чернышева, он же известный блогер ЖЖ mi3ch, задержали в Москве сотрудники полиции. Он успел сообщить ОВД-Инфо, что его доставили в отдел полиции, ему вменяют участие в митинге.
Вчетвером приехали меня забирать. Во главе с целым полковником. Скрытая оперативная съёмка, участие в незаконном митинге
19:14
Задержанного блогера Дмитрия Чернышева доставили в ОВД по району Сокол. К нему выехал адвокат от ОВД-Инфо Никита Спивак.
Amalie von Schintling

21 апреля

Все, что происходит с Алексеем Навальным и его сторонниками, — это какая-то вопиющая несправедливость. Мирных, законопослушных, ни в чем не виноватых людей объявляют вне закона. Против них развернут настоящий государственный террор, идущий по нарастающей. Бесконечные потоки лжи и ненависти по госканалам и прокремлевским помойкам, сфабрикованные дела, обыски с выносом (грабежом) техники, штрафы-штрафы-штрафы, аресты и реальные сроки по совершенно диким обвинениям, уголовное преследование родственников «врагов народа» (брат Навального Олег, 66-летний отец Ивана Жданова Юрий и т.д.), наконец, покушение на убийство Алексея Навального, его последующий арест и вот на днях — заключительный аккорд: обвинение ФБК и всех, кто с ним связан, в экстремизме.

С правовой стороны это чистой воды дискриминация по признакам принадлежности к какой-либо социальной группе (кажется, так это сформулировано в столь любимой опричниками ст. 282 УК). Но экстремистами объявляют ФБК — просто так, за красивые глаза. Даже доказательств никаких не предоставили. Руководители ФБК поинтересовались, а им в ответ: не скажем, государственная тайна. С материалами сможет ознакомиться только адвокат и только на суде. Ну то есть они буквально говорят вот этим 400 тысячам людей, чьи имена, пароли и явки теперь известны всему интернету: «Мы вас сейчас уничтожим!» Те такие: «Как? Почему? На каком основании?» А государство им: «А ни на каком. Просто потому что можем». И они действительно могут, потому что 400 тысяч в государстве с населением 146 млн человек — это статистическая погрешность, вычти эти 400 тысяч, никто и не заметит. Какой диктатор будет считаться с третью процента? Евреев в Третьем Рейхе было немногим больше. Тутси в Руанде было около 15%, и то их вырезали.

Я все время говорю про сторонников Навального в третьем лице, хотя это, конечно, лицемерие — надо говорить «мы».
В моем случае, точнее, наверное, было бы сказать «сторонник освобождения Навального», но это ненужные сейчас детали. Конечно, я сторонник человека, который совершил первый по-настоящему героический поступок в публичном политическом пространстве за все время существования постсоветской России. Я сторонник человека, которого государство пытается убить (когда в нулевые Путин мочил нацболов, я был сторонником нацболов и снимал про них сюжеты на НТВ — просто потому, что не люблю, когда мочат мирных людей. Но, согласитесь, если в лозунге «Да, смерть!» экстремизм еще можно разглядеть, то в лозунге «Путин — вор!» нет ничего, кроме констатации факта). Я сторонник человека, который борется с коррупцией и искренне хочет, чтобы его обворованные сограждане стали лучше жить. И продолжает верить, что его сограждане достойны этой лучшей жизни, несмотря на то, что чуть ли не половина этих сограждан поддерживает репрессии против него. Я сторонник человека, который с отчаянной смелостью, но при этом исключительно легальными методами пытается бороться за власть с тем, у кого есть все: безграничная власть, опричнина, суды, услужливые олигархи, миллиарды бюджетных денег, которые он по своей прихоти швыряет туда, куда сочтет нужным. У него есть все, а у Навального — только мы, 400 тысяч «экстремистов». Ну и сочувствующая заграница, которая все равно ничем помочь не может — и не должна. Тут я согласен с пропагандистами: это наше внутреннее дело. Пока граждане не осознают важность сменяемости власти и выборных институтов, здесь все равно ничего не изменится.

Мы, сторонники Навального, всего лишь хотим, чтобы наших кандидатов допустили до выборов (предварительно выпустив из тюрем). Наши кандидаты — среди них, кстати, много женщин — хотят на выборах побороться за власть, которая не менялась уже 21 год. Брежнев правил меньше. В программах и риторике наших кандидатов нет ничего противозаконного или человеконенавистнического. Они вам не нравятся? Ваше право. А наше право — голосовать за тех, за кого мы хотим голосовать, а не за тех, кого согласовал нынешний президент. Где, в каком месте тут можно надуть экстремизм? Вообще-то это называется просто «политика».

Мой главный вопрос не к власти и ее опричнине. С ними все понятно.

Мне интересно, что думают эти 146 миллионов выжидальщиков.
Я всегда смотрю, кто из известных деятелей подписывает бесконечные письма в защиту Навального. Чхартишвили, Макаревич, Ахеджакова, Хаматова, Звягинцев… Всего человек 10-15. Молодые звезды тоже не радуют разнообразием — Face, Noize МС, Оксимирон, Саша Бортич, Семен Трескунов и, пожалуй, все. Это, безусловно, очень уважаемые и важные для русской культуры люди, но где же остальные? Почему под письмами протеста всегда одни и те же фамилии? Чего вы ждете, мастера культуры? Расстрелов?

На протесты в 2011-2012 годах выходило намного больше людей — в том числе и из культурного истэблишмента. Протестовали тогда против фальсификаций на выборах и возвращения Путина на третий срок. С тех пор Путин наворотил столько, что причины «белоленточных» протестов кажутся детскими. Вернулся на третий срок. Хаха. Он теперь тут пожизненно сидит, подтеревшись конституцией. Жить стало лучше? Да как-то не очень. Никто уже ни на что не надеется, многие второе гражданство потихонечку оформляют, детей вывозят, но все равно сидят тихо, ждут чего-то.

Накануне президентских выборов 2018 года у нас был пусть призрачный, но шанс изменить историю. Впервые в истории России кандидат от несистемной оппозиции сумел развернуть по всей стране сеть штабов и устроить полноценное предвыборное ралли, в котором особенно активно участвовала молодежь (о чем я снял документальный сериал «Возраст несогласия»). Я абсолютно уверен, что если бы столичная либеральная интеллигенция тогда включилась в эту кампанию, если бы вокруг Навального объединились все люди, недовольные несменяемостью власти, особенно те, кто имеет в обществе голос, мы бы протолкнули его как кандидата, ну или спровоцировали политический кризис, который власти пришлось бы как-то решать. Но, к сожалению, абсолютное большинство взрослых людей за этой историей наблюдали исключительно со стороны. Более того, когда Кремль выдвинул спойлера в лице Ксении Собчак, то многие мои оппозиционно настроенные знакомые, не моргнув глазом, пошли работать в ее штаб, получая за это от ненавистного режима хорошие деньги. Ксения получила свои заслуженные 1,68% и эфир на Первом канале. Конец истории.

Шансы сплотиться Навальный и его команда давали нам потом и в 2019 году на выборах в Мосгордуму, и совсем недавно — после возвращения Алексея в Россию. Человек добровольно входит в клетку со львами — буквально «нас ради человек и нашего ради спасения» — а его в аэропорту встречает пара тысяч человек. Думаю, решение сажать его «по хардкору» было принято именно в этот момент. 23-го января в Москве вышли около 40 тысяч человек. Это меньше трети процента от населения столицы — т.е. все те же 400 тысяч в масштабе страны. Да с такой гражданской активностью они в принципе могли бы расстрелять Навального прямо у трапа самолета, ну или расчленить, как это недавно сделали саудиты со своим оппозиционером. Воровская власть уважает только силу. Треть процента — вы шутите что ли?

В этом декабре белоленточным протестам будет десять лет. Уже тогда мы кричали «Путин — вор!» и «Путин, уходи!», отчетливо понимая, что ничего хорошего нас в ближайшие 12 лет с этим человеком не ждет. В следующем году протесты были разгромлены, люди как в норы попрятались в частную жизнь. Довольно долго протест был мертв, пока Навальному и его команде не удалось вдохнуть в него новую жизнь. Путин решил уничтожить Навального и его сторонников. В результате ситуация выглядит сейчас так. Не поддерживая Навального или оставаясь в стороне (что сейчас одно и то же), вы не только поддерживаете убийство ни в чем невиновного человека и дискриминацию сотен тысяч человек. Вы поддерживаете статус-кво правящего режима. То есть вы поддерживаете коррупцию, несменяемость власти, отсутствие правосудия, обнищание населения, политические убийства, все самые гнусные режимы на планете — от Беларуси до Мьянмы, зарплаты в 150-200 долларов, инфляцию, отток мозгов, инвестиций и капитала, домашнее насилие и гомофобию, закредитованность населения, отрицательную демографию, войну с Украиной, международную изоляцию, реабилитацию сталинизма, террор Рамзана Кадырова, думский бешеный принтер, повсеместную ложь и hate speech пропаганды, милитаризацию, непрерывно растущие бюджеты на внутреннюю полицию, постепенное отключение интернета, цензуру не только в медиа, но уже в культуре и науке и т.д. и т.п.

Что-то из этого уже было десять лет назад, но что-то, безусловно, появилось и укрепилось за последние годы. Политические убийства, война с Украиной, международная изоляция, гомофобия и т.д.

Но главное, пожалуй, — это отсутствие перспектив.
Об этом говорят сейчас все. Мы живем в тоскливой матрице стареющего офицера КГБ, застрявшего навсегда в 20 веке и тянущего туда страну. С идеологическими установками из 1970-х и моральными — из 1990-х. Я это остро почувствовал на просмотре фильма «Fuck this job», рассказывающего историю телеканала «Дождь». Там есть сцена в начале, когда как раз в 2011 году на канал приходит президент Медведев и воодушевленная Наталья Синдеева ему что-то рассказывает и показывает. Ей тогда здорово досталось от прогрессивной общественности за подхалимаж перед властью, но сейчас я вдруг увидел Медведева таким, каким тогда видела его Синдеева и многие другие умеренные либералы. Меня поразило, какой он адекватный и современный человек, как он устремлен в будущее и даже внушает осторожные надежды. Все, как говорится, познается на контрасте. Это в какую же пропасть безнадеги надо было рухнуть за эти десять лет, чтобы в Медведеве начать видеть перспективного политика!

Моя глубокая уверенность состоит в том, что

если бы уставшие от этой безнадеги люди — а их не 400 тысяч, а десятки миллионов — научились объединяться, то мы жили бы в другой стране.
До недавнего времени эту возможность нам предоставлял Навальный и ФБК, но, кажется, мы и ее прое…и. Алексея добивают в тюрьме, ФБК на грани разгрома, а 26 апреля организацию признают экстремистской и с большой долей вероятности начнется самая большая со времен маккартизма охота на ведьм. 21 апреля мы выходим на улицу с самой х….й исходной позицией за все эти годы. Понимаю, что виктимблэйминг — плохой мотиватор, но не могу сдержаться: в том, что мы оказались в этой точке, виноват не только Путин. Знаете, сколько людей подписано на ежемесячный донат ФБК? 19,7 тысяч человек — с таким уровнем активной поддержки до прекрасной России будущего мое поколение точно не дотянет. А вот в СИЗО эти 19,7 тысяч человек могут оказаться в ближайшее время. Тем не менее, митинг 21 апреля может стать (и, скорее всего, станет) вполне судьбоносным. Если они опять увидят треть процента, они сделают следующий шаг по этой лесенке вниз — туда, где Путина ждет его доппельгангер Лукашенко, хунта из Мьянмы и прочие клиенты Гаагского трибунала.

Чтобы избежать совсем уж заупокойных настроений, закончу цитатой из последнего слова неутомимого оптимиста Навального — в отличие от меня и Путина, Алексей умеет внушать надежду: «И это очень важно — просто не бояться людей, которые добиваются правды, а может быть даже как-то их поддержать: прямо, косвенно. Или просто может быть даже не поддержать, а хотя бы не способствовать этой лжи, не способствовать этому вранью, не делать мир хуже вокруг себя. В этом есть, конечно, небольшой риск, но, во-первых, он небольшой, а во-вторых, как сказал другой выдающийся философ современности по имени Рик Санчез: „Жизнь — это риск. А если ты не рискуешь, значит, ты — просто вялая кучка молекул, собранных беспорядочно и плывущих по течению Вселенной“».

Чем станет 21 апреля в истории России. Журналист Андрей Лошак о том, почему сегодня нельзя не быть сторонником Алексея Навального
Amalie von Schintling

День космонавтики

Российская компания «Космокурс», которая хотела запускать туристов в космос, закрывается — она не смогла согласовать место для космодрома с властями, а Минобороны не дало разрешения на создание ракеты.